Познакомилась с другом моего учителя

«Школа похожа на бар»: Каково это — быть молодым учителем — The Village

познакомилась с другом моего учителя

Первый учитель – это не только тот, кто подарил тебе первые знания, но и тот, Но как часто это бывает у детей, мое первое впечатление было ложно . Наше знакомство прошло хорошо, мы все друг с другом познакомились и . Кроме этого, я познакомилась с выдающейся японской женщиной которая была не только моим учителем, но и хорошим другом, научила меня, как. Кстати учитель чего? а то уже пора про мои ошибки люблю подкатывать, ибо по трезвости, думы о другом и нафиг ниче не надо.

Мама была очень хорошим педагогом, она преподавала в Дагестанском университете очень сложный цикл предметов — от старославянского языка до истории русского литературного языка. То есть мама тоже русист?

познакомилась с другом моего учителя

Она получила великолепное образование. Несмотря на то что она вообще-то происхождения была деревенского, она поступила, ей повезло, в Ивановский пединститут во время войны, когда там в эвакуации были преподаватели ленинградских вузов.

В частности, там был Дмитрий Евгеньевич Максимов. Так что такой был букет в Ивановском пединституте. А потом она поступила… Она сначала начала у Дмитрия Евгеньевича Максимова, ее интересовал символизм, а потом ее потихонечку стал перетягивать в лингвистику Виктор Давидович Левин.

Дмитрий Евгеньевич уехал, недавно были опубликованы его письма к одной из его дипломниц Людмиле Розановой, и он писал так: Грызет ли язык символистов?

Не перетянул ли ее Виктор Давидович Левин в лингвистику? Так что грызть символистов пришлось уже мне через много лет. А она поступила в Москве в очень интересный тогдашний институт — Потемкинский педагогический институт. Это был городской педагогический институт с совершенно потрясающим отделением русской литературы и языка. Мама моя училась в аспирантуре у Григория Осиповича Винокура. Два лингвиста, которых очень чтут нынешние лингвисты, но они не имеют такой широкой популярности, хотя воспитывали они не меньше, — это Владимир Николаевич Сидоров и Петр Саввич Кузнецов.

Вот все эти люди у нас в доме как бы были персонажи, потому что у нас все время шли разговоры о том, как с ней работал Григорий Осипович Сотрудники кафедры, зная, чем она занимается, а она занималась соотношением ритма и синтаксиса у Пушкина в четырехстопном ямбе вот сейчас, кстати, на эту тему опять появились охотникивсе знали, что руководил Григорий Осипович, но это было совершенно в порядке вещей, что кто-то к ней подходил и говорил: А не хотите посмотреть это и это"?

То есть кафедра жила общим интеллектуальным пространством, и она воспитывала так, как сейчас, наверное, не воспитывают нигде. Вообще, поразительно, вы называете такие имена, и кажется неправдоподобным, что эти люди не просто существовали одновременно, это можно прикинуть, даты представить себе, но чтобы на одну учащуюся душу, на вашу маму, пришлось такое количество исключительных, изумительных ученых, и чтобы у них вырастать, ими быть окормляемыми. Когда мама приехала в Дагестан — распределение, никуда не денешься, она не была москвичкой… А Григорий Осипович как раз за два месяца до ее защиты умер, ее доводил до защиты Владимир Николаевич Сидоров, тоже удивительное явление в нашей лингвистике, человек, который буквально сыпал идеями, но совершенно не мог их довести до оформленной книги, даже до оформленной статьи.

Он говорил, что пока не продумал до конца, писать как-то рано, а когда уже продумал — писать неинтересно. Такой перфекционизм, как всегда чуть-чуть болезненный. Да, за перфекционизм надо убивать. Иначе никогда не сдвинешься, плетка нужна. Ее он до защиты довел после смерти Григория Осиповича, но она, уже получив распределение в Дагестан, так и уехала. А там, когда она вышла в аудиторию, где сидели выпускники городских махачкалинских школ и процентов на семьдесят аульских дагестанских, она поняла, что переучиваться надо, при всем том блеске, который она получила.

Потому что ясно совершенно, что этого они не съедят, всего того, что она знает и умеет, и их надо для начала просто переучить и заново научить русскому языку. И она занялась профессионально историей методики обучения русскому языку нерусских, начиная с петровских времен. Дина, а как сложилась мамина судьба дальше? Она там так и осталась, она работала до восьмидесяти с лишним лет, преподавала в Дагестанском университете и писала учебники для дагестанских и вообще нерусских школ.

Потом выяснилось, что она написала одну из лучших программ для нерусских школ и ее сделали общей для РСФСР. Но она, к сожалению, совсем ушла из науки не методической. Вот это пришлось мне перехватить. То есть не пришлось, а так получилось, что это она в меня просто вкладывала. Хотя она видела меня скорее лингвистом и, может быть, у меня это именно от нее… Ведь мало литературоведов, которые готовы заниматься лингвистикой, она им неинтересна, хотя они понимают, как она важна.

И первая моя книжка была "Лингвистический анализ художественного текста". Эту книжку мы написали в соавторстве с Мариной Ивановной Гореликовой. Так что получилось так, что первая моя книжка, хотя я защищалась как литературовед, была книжкой лингвистической. Я приведу хотя бы краткий послужной список Дины Махмудовны. Доктор филологических наук, профессор, автор нескольких сот статей и таких книг, как "Автобиографический миф в творчестве А. Блока", "Филологический анализ лирического стихотворения: Я по отцу — курдянка, причем иранская курдянка.

Мои бабушка и дедушка в году ушли из Ирана через границу в Азербайджан. Ушли потому, что они сами были абсолютно нищими, неграмотными курдами, перебивались с хлеба на воду, и они увидели русские войска, которые тогда стояли на границе с Ираном, увидели, как кормят простых солдат, какие у них лошади, как они джигитуют очевидно, стояли казачьи войска.

И мой дед, посмотрев, как их кормят они очень щедро, кстати, делились едой, хлебомрешил, что если так живет простой солдат, то что же это за страна такая? Надо в нее уходить. Они собрались целой группой, скинулись, заплатили проводнику и оказались, в основном, в Азербайджане, а дед почему-то немножко севернее пошел, в Дагестан. Так что папа мой вырос, уже получив нормальное среднее образование, потом началась война, а после того, как кончилась война, он вернулся с фронта, уже многое подзабыл, и поступил на исторический факультет просто потому, что математику не надо было сдавать.

А вообще он не в свое время жил, потому что он был очень одаренный менеджер. Он был проректор по хозяйственной части Дагестанского университета, у него это прекрасно получилось, так что это был совсем другой вариант судьбы. А ваша девичья фамилия? Девичья и нынешняя — Магомедова. А по матери вы…? Мама была Нина Яковлева Судакова, и так и осталась Судаковой, не меняла. Из самых первых воспоминаний о тех людях, которые чему-то вас научили, кто это люди, помните ли вы их, и чему научили вас?

познакомилась с другом моего учителя

И были учителя старой закалки, которые приходили в школу для того, чтобы учить так, как их научили, как они считают правильным. Как ни странно, моими лучшими учителями были не учителя гуманитарии, а учительница математики и учительница химии.

Вот учительница математики истово учила нас так, что над министерскими контрольными мы просто смеялись. Она с нами успевала перерешать такое количество задач, и потом еще, оставив нас после уроков, тех, кому интересно решить еще что-нибудь такое, что она придумала… Вот когда я рассказываю, что это делалось не потому, что их заставляли, а потому, что она не представляла себе как по-другому… Вот я этой истовости и профессионализму научилась именно у своей очень старенькой преподавательницы математики.

Как сейчас помню, ее звали Александра Сергеевна Сухобай. И надо сказать, что это понимали все — и двоечники, и отличники. Когда я рассказывала об этом учителям даже не нынешним, а тем, с которыми я была знакома в е, они не верили.

Я ведь закончила теоретическое отделение музыкального училища параллельно с университетом, потому что я довольно поздно начала систематически учиться.

И вот это представление о том, что надо заставить ученика поверить в собственные силы. Потому что я была уверена, что я, как человек, слишком поздно начавший систематически заниматься, я не смогу играть так, как играют те, кто играет с лет. Но я очень хорошо помню, как мы могли просидеть с моей, как теперь я понимаю, очень молодой преподавательницей, выпускницей Саратовской консерватории, Надеждой Петровной Костроминой.

Как она могла со мной вместе пройти буквально маленький эпизод из сонаты Бетховена, как она могла меня заставить выучить каждый голос наизусть какой-нибудь фуги Баха для того, чтобы я прочувствовала всю структуру.

Вот это самое главное, что я приняла от своих первых учителей, — на ученика не надо жалеть времени. Этот человеческий контакт, пока мы работаем над чем-то вместе, это воспитывает гораздо больше, чем список литературы: А когда мы это делали вдвоем, это не было репетиторством… Так же работала с учениками моя мама, так же со мной работали те учителя, которых я помню, они не жалели времени не только на то, чтобы я схватила какие-то… Знания я так или иначе могу схватить из книги, а вот такое совместное понимание того, над чем мы работаем, это мне давали лучшие учителя, с которыми я имела.

Кстати, еще один человек, которого я вспоминаю, это уже мой университетский преподаватель. Так получилось, что когда моя мама приехала в Дагестан, то она через некоторое время сделала так, чтобы из Потемкинского пединститута к нам приехали еще два выпускника. Так что у нас там образовался такой маленький кружок "потемкинцев". Мама не была моим официальным руководителем никогда, и правильно делала, а вот Рашель Иосифовна Лихтман, она была ученицей Реформатского, она была моим первым научным руководителем, и она в первой моей курсовой работе прошла со мной шаг за шагом все этапы работы: Мы слушали записи гениальных вокалистов от Шаляпина до Обуховой, делали расшифровки, транскрипцию и спорили над тем, правильно ли мы услышали звуки.

И это мы делали вдвоем. Я могла, конечно, расшифровать сама и принести, но она потом все равно вместе со мной все это проходила. Рефераты по научной литературе.

Учителя Олега Лекманова

Вот все это один раз она прошла со мной, после этого мне не нужен был никто и. Я уже все умела. Выбор вами профессии был определен профессией матери и ее кругом или какими-то еще дополнительными обстоятельствами? Для начала я думала, что я буду либо математиком у меня очень хорошо шла математика вплоть до призовых мест на олимпиадах или химиком.

Дело в том, что наша школа была спецшколой химической, и у нас была очень яркая преподавательница химии. Это были е годы — "что-то физики в почете, что-то лирики в загоне". Все думали, что поступать надо на технические, математические, естественные факультеты, а на гуманитарные как-то все пожимали плечами.

И сначала я была вместе со всеми, а потом мне стало казаться, что, несмотря ни на какие пятерки и успехи, это не совсем. А потом мама мне подсунула "Рассказы литературоведа" Ираклия Андроникова, и вот от этой книжки у меня повернулось, я поняла, чем я хочу заниматься. Хотя потом тысячу раз все поменялось, потому что я поняла, что андрониковский жанр — это не мой жанр… Кстати, сейчас, может быть, я опять к этим источниковедческим разысканиям вернулась.

Но с этого началось.

Учителя. Петербургский историк, краевед, общественный деятель Александр Марголис.

Я как-то поняла, что я должна заниматься другими вещами, что у меня никогда не будет ни в математике, ни в химии такого ощущения, что я здесь, я на месте, как в литературоведении и, отчасти, в лингвистике. А вы понимали в первые месяцы обучения, что это будет Серебряный век, какие это будут фигуры? Или вам просто нравилась русская литература? Ужасно нравилась русская литература, но что я буду заниматься Блоком, я поняла в м классе.

Дома много стихов читалось, мама очень много знала наизусть и всегда что-то звучало. Мы тогда совсем не знали ни Гумилева, ни Мандельштама, ни Цветаеву, но у нас в городе жил удивительный человек, это совсем особая история. Этот особый человек я, кстати, поняла потом, что я столкнулась с таким осколком Серебряного векаего фамилия была Леонтьев, он учился в Петербурге в Художественном училище, и он задумал свою дипломную работу… В общем, он задумал сверхтекст.

Под сверхтекстом я понимаю текст, создание и существование которого глобально меняет мир. Он задумал такое, что он напишет лестницу старую, растрескавшуюся, каменную, залитую солнцем, и на этих каменных ступенях такие тени от листьев. Самого дерева нет, а тени от листьев. И вот он почему-то решил, что эта лестница должна вывести мир в мировую гармонию.

Сочинение Мой первый учитель

Он написал это, он выставил ее, ее очень хватили. Нет, он написал картину — он учился в Художественном училище.

познакомилась с другом моего учителя

Вы так рассказали, что я представил себе, что и поэма такая могла бы. У него она и была, потому что он потом и стихи писал, а может, и тогда писал. В общем, он выставил эту картину, но мировой гармонии не случилось, хотя его хвалили. Но он решил, что раз мировой гармонии не случилось, то надо ему уходить в совсем другую сферу.

Хотя он занимался живописью, рисунком и графикой до конца жизни, но он сменил специальность и стал геологом. Для начала он попутешествовал по Советскому Союзу. И случайно ему попалось несколько книжечек, подписанных "А. И он совершено заболел Александром Грином. То, что я все-таки уже имел сибирский стаж, с одной стороны, и работал в Петропавловской крепости, с другой, чудесным образом сошлось. И вот всю вторую половину х годов я ездил за Байкал, мы строили экспозицию. Она открылась в году.

И я считаю, что на этом отрезке моей жизни Натан Яковлевич, его книга, была моим главным наставником. То есть, в общем, я делал эту экспозицию по Эйдельману. Кстати, мне было страшно приятно узнать, что он без меня самостоятельно оказался в музее и оставил очень теплую надпись в журнале, что ему музей очень понравился. Ну, вот я поступил в университет в м, окончил в м, с я в Петропавловской крепости, а занятия этим сибирским музеем - это вторая половина х. Если перейти к новой эпохе, что в смысле ученичества, которое уже явно перерастает в некое учительство потому что экскурсовод - разновидность учителячто происходит с вами в эпоху перестройки?

Меняются ли ваши интересы, куда они направляются, углубляются или нет, пересматриваете ли вы вехи ваши, чему вас учит время и новые люди, с которыми вы знакомитесь? Колоссальную роль в моей жизни сыграл Музей истории города. Это 20 лет работы, е годы. И оказавшись в Музее истории Петербурга, а оказался я там опять-таки из корыстных побуждений, потому что тюремная тема очень важную роль там играет, я собирался держаться поближе к Шлиссельбургскому централу, но, так или иначе, я был втянут в петербурговедение в широком смысле слова, тем более что 10 лет я возглавлял научно-экспедиционный отдел, который занимался Петербургом.

И если вы меня спросите, в какой области я специализируюсь к своим 65 годам, я вам отвечу, что, прежде всего, конечно, история Петербурга, а уже потом каторга и ссылка. И вот здесь я многому научился у своих коллег, сотрудников музея, в том числе у своих сверстников.

Вот, например, я считаю своим учителем Бориса Михайловича Кирикова. Он, в отличие от меня, в тот момент, когда мы познакомились, был блестящим знатоком петербургской архитектуры, а сейчас, я считаю, он просто номер один на планете Земля в этой области. И мы оказались с ним близкими коллегами, а потом и друзьями. И он начал постепенно вовлекать меня в свои занятия. Мы в соавторстве написали в е годы довольно много. И именно Борис Михайлович выучил меня тому, чем я до начала х годов абсолютно не владел: И хотя он даже меня на пару лет моложе, в этом деле он был моим учителем.

То же самое я могу сказать еще об одном. В моей специальности я построил, в общей сложности, экспозиций пятьдесят в разных местах, даже в Англии однажды выставку делал.

А экспозиционер - это тоже специальность, профессия. И этому до сих пор не учат в наших вузах. И к концу х годов я профессией худо-бедно овладел благодаря замечательным специалистам, которые окружали меня в Петропавловской крепости. И здесь я назову, прежде всего, Аллу Васильевну Повелихину. Это экспозиционер милостью божьей, с удивительной интуицией, вкусом, фантазией, и то, что мы вместе сделали с ней несколько экспозиционных работ, сформировало меня в этом направлении как ничто другое.

И, кроме того, общение с Аллой Васильевной всегда доставляло огромное удовольствие, хотя она занимается авангардом, искусством начала ХХ века, очень далекая от меня сфера, но божественный у нее был дар экспозиционера. И, конечно, в числе моих учителей она должна значится.

В канун перестройки у нас с Кириковым возникла идея создания заповедной зоны в центре Ленинграда. Нам ужасно хотелось как-то разыграть историко-бытовую коллекцию, которая постепенно сложилась в Петропавловской крепости. Знаете, как она сложилась? В конце х- начале х начался комплексный капитальный ремонт. Что это такое, вы видели собственными глазами. Вытряхивали из старых петербургских домов всю начинку и, соответственно, жильцы переселялись в спальные районы.

В результате, на городских помойках скапливалось такое количество артефактов — мама, не горюй! И Людмила Николаевна Белова, директор музея, обратила на это внимание и сформировала специальную группу.

Во главе долгое время была Вера Витязева, которая просто регулярно, имея машину и несколько рабочих, выезжала на эту помойку и загружала машину всем, что находили, — мебель, осветительные приборы, арматура, какие-то ткани. А в результате в фондах Музея истории города скопилась уникальная историко-бытовая коллекция.

Но лежала она мертвым грузом, только мыши и сотрудники музея имели возможность это видеть. И вот у нас с Кириковым возникла идея создать такой необычайный историко-бытовой музей. Что для этого требовалось? Для этого требовалось найти очень характерный, типичный доходный петербургский дом, который можно было бы расселить и воспроизвести инфраструктуру городского жилья рубежа веков, и вот именно там выставить все то, что мы собрали.

Такой дом нашелся неподалеку от Спаса на крови. Там один из домов был признан аварийным, без всяких на то оснований, он и по сей день стоит, и его в темпе расселили. И там была серия совершенно сказочных дворов-колодцев, такая анфилада дворов-колодцев от Мойки до Миллионной.

И мы обратили внимание дирекции музея и на этот дом. Те дали отмашку, и мы стали проектировать. Какой год на дворе был? Мы приступили этому всерьез в году, а закончили к Но закончили во всех смыслах. Хотя Ходырев успел подписать распоряжение о создании заповедной оны, но тут началась революция, и не стало ни Ходырева, ни денег, чтобы создавать какие-то музеи.

Короче говоря, это полочный проект, который до сих пор так и пылится в архиве Музея истории города. А в доме кто-то живет? Дом привели в порядок, там сначала был один банк, потом другой банк… В 90 году раздается звонок из Мариинского дворца. Позвонил Анатолий Анатольевич Собчак, которому кто-то обо мне рассказал. Я даже предполагаю, кто. Скорее всего, Людмила Борисовна Нарусова, с которой мы уже 10 лет были знакомы, поскольку я, параллельно с музейной работой, преподавал в Институте культуры историческое краеведение.

На меня это не похоже - я человек консервативный, я привязываюсь к месту, к людям. Но вот неожиданно для самого себя я тогда, в ноябре года без всякого сожаления покинул музей, в течение 3 месяцев значился советником председателя Ленсовета. Ксива у меня такая шикарная. Учитывая, что еще один советник по международным вопросам был - Владимир Владимирович Путин, мы с ним постоянно встречались в приемной у Собчака, - есть о чем вспомнить.

Сразу же у Собчака возникла идея создания Фонда спасения Петербурга, который бы занимался, прежде всего, продвижением Петербурга, петербургского наследия на международном уровне.

Нужно было привлечь к этому делу спасения культурного наследия Петербурга весь мир. Его любимая формулировка была такая: Ради этого был создан фонд. И я туда уже в начале года перешел из Мариинского дворца в качестве генерального директора. Тогда мы как раз с вами и познакомились. А потом была замечательная поездка с вашим батюшкой в Париж, вскоре после путча, осенью года, куда нас пригласили рассказать, что же у нас там творится.

А со второй половины х годов ко мне вернулись мои музейные дела, потому что возник замечательный проект вместе с англичанами - переобучение штаб-офицерского состава музейных работников, которые абсолютно растерялись в обстановке рыночной экономики, кроме как писать письма министру культуры, ничего не умели, а теперь - пиши и пиши, толку не.

И вот возникла идея научить их современному маркетингу, менеджменту, как зарабатывать деньги, как вообще выживать. И в течение 5 лет мы организовывали такого рода обучающие семинары, тренинги.

Учителя. Петербургский историк, краевед, общественный деятель Александр Марголис.

Они проходили и здесь, и в Британии. И, конечно, мой музейный опыт здесь оказался вновь востребованным, потому что я примерно представлял себе, как все здесь устроено и от каких предрассудков нужно современным музейным работникам избавляться, и какие навыки им нужно приобретать. Тем не менее, тема перестройки, повторяю, мы ее как бы проспали в Музее истории города, увлеченные несвоевременным проектом.

познакомилась с другом моего учителя

Но к середине нулевых годов, когда я принял решение закрыть Фонд… Иван Толстой: Напомните, пожалуйста, как он назывался? Международный Благотворительный Фонд Спасения Петербурга. Название, придуманное Собчаком и поддержанное советом учредителей. Мы его оставили до конца. В начале нулевых возник ныне процветающий Фонд имени Дмитрия Сергеевича Лихачева во главе с Даниилом Александровичем Граниным, а исполнительный директор там Саша Кобак.

Мы давние друзья с Александром, и профиль Фонда Лихачева оказался очень близок идеологии и прочим атрибутам Фонда спасения. И я понял, что нам не нужно путаться в ногах друг у друга и перебивать спонсоров и инвесторов друг у друга.

Однажды мы сели, крепко выпили, все обсудили, я передал в этот Фонд свои основные программы и закрыл лавочку. А последнее большое дело Фонда спасения - это было летие Петербурга.

Вот на базе нашего фонда была сформирована редколлегия, коллектив в человек. И мы ее в году выдали на гора. И вот как раз в процессе работы над этой энциклопедией, я познакомился с Ирой Флиге и ее сотрудниками. И они пришли в Мемориал с этим заказом. Андрей Николаевич Алексеев, социолог, всю перестройку собирал документы, которые отражают процесс день за днем — коллекция самиздата, листовки, и так далее.

Так что пришли по адресу. Но Ирина Анатольевна помнила, что есть такой Марголис, который из артефактов и каких-то документов делает некие тексты.

А я тогда энциклопедией был до такой степени разогрет, что мне было трудно думать о чем-либо другом. И я помнил, что по какой-то причине этот сюжет не попал, по такой-то причине вот этот не попал, и главным образом это были сюжеты, связанные со второй половиной х годов. Конечно, я бы никогда за это дело не взялся, если бы не было таких замечательных редакторов как Ольга Николаевна Ансберг и Татьяна Борисовна Притыкина.

Можно сказать, что эта книга сделана только благодаря их готовности участвовать в проекте. Вообще в основу этой книги, и я вам ее сейчас подарю, положено сто интервью, которые мы записали с главными деятелями перестройки в Ленинграде. Причем, опять-таки, мой опыт работы со всем на свете здесь пригодился, я человек в этом отношении очень удобный для такого рода литературы, потому что я привык писать и про православных фундаменталистов, и про прогрессивных безбожников в равной степени.

Мы ставили сценкипели песнитанцевали. Помимо этого Дания Гатовна была настоящей леди - она всегда выглядела аккуратно, красиво. В пятый класс я пришла с четкой уверенностью - хочу быть похожей на свою первую учительницу. Но каким же учителем стать? Ведь после начальной школы мне нравились все предметы, и я закончила их с отличием.

Тут на моем пути встретилась еще одна муза. Молодая учительница Елена Марсовна познакомила меня с огромным и глубоким миром русской литературы, научила ценить и уважать русский язык. Она идеально знала свой предмет, помогала принимать участие в олимпиадах и конкурсах.

На ее уроках русского языка я старалась работать не только над правописанием слов, но и над красотой своей речи, ведь она говорила всегда красивым языком, который было приятно слушать и отвечать тем.

У всех нас с ней были хорошие отношения, и мы всегда с радостью шли на ее уроки. К ней всегда можно было придти, поговорить не только об учебных делах, но и просто о жизни, она всегда выслушает, пойметдаст совет. Только сейчас, став учителемя понимаю, что это есть самая верная методика- стать для ученика настоящим другом, которому бы он не боялся открыть душу. Конечно же она нас ругала, если не выполняли ее требований, но после этого становилось так стыдно.

Заканчивая школу, я четко знала, что я хочу быть учителем именно русского языка и литературы. Именно там, в ЛГУ. Пушкинамне встретилась моя третья муза- Котельникова Светлана Александровна. Светлана Александровна - замечательный методист.